Лекция 1. Предварительные замечания о педагогике личности у Ф.М. Достоевского
Начиная новый разговор о Достоевском, мы не собираемся отнимать хлеб у филологов и литературоведов. И не было бы особого смысла приниматься за труд, чтобы ко множеству утонченных и изощренных интерпретаций того или иного эпизода или образа у Достоевского добавить еще одну. Нас интересует особенность его творчества, на которую, как кажется, еще не обращали внимания, а между тем для понимания задач и, следовательно, результатов творческой работы Достоевского она имеет важнейшее значение.
Более того, мы прямо осмеливаемся утверждать, что всякая попытка понимания Достоевского вне основной цели, которую он перед собой ставит – а эта цель не что иное, как воспитание нового поколения русских деятелей, если угодно – мыслящей и действующей элиты, – обречена на искусственность и произвол толкователя, да иначе и не может быть, если вкладывать в уста человеку не то, что он говорил, а то, что бы нам хотелось от него услышать.
Феномен Достоевского в том, что решая локальную «русскую» задачу и памятуя о «русских мальчиках», с которыми он ежедневно встречался и которых хотел увести от революции, Достоевский поставил сам вопрос таким образом, что он перерос требования времени и места и оказался важен для всех.
Важно понять, что писатель решает конкретную и актуальную задачу своего времени (а также и нашего), но берется за нее с правильными средствами. Ответы он ищет в вечном и вненациональном, в том, что является истиной для всех времен и народов. По причастности к этой истине можно достигнуть конкретного частного успеха в русской действительности XIX столетия, а можно сделать это в любое другое время и в любом другом народе. Христа хватит на всех. Метафизика Достоевского не входит в противоречие с его национальной идеей, хотя читатели обычно разделяются на тех, кто принимает метафизику ради национальной идеи или терпит национальную идею ради метафизики. Итак, вопрос оказывается в другом – правилен ли взгляд на человека у Достоевского и верен ли его метод интерпретации тех или иных человеческих поступков. Этот вопрос касается истинности духовной традиции, на которую он опирается, – т.е. православия. Другой вопрос – насколько правильно он интерпретирует само православие. Третий – какие средства практического воплощения в жизнь православных духовных идеалов будут им предложены. Четвертый – как они будут осуществляться в конкретной обстановке русского города XIX столетия. Наличие ответов на все эти вопросы у Достоевского будет свидетельствовать о глубоко продуманной педагогической системе воспитания нового русского человека, одновременно всемирного и сознающего свою национальность, что странно лишь для тех, кто не привык к антиномиям православного мышления.
Итак, мы будет исследовать творчество Достоевского на предмет наличия у него такой глубокой педагогической системы, которая, – если она в реальности существует, – может помочь нам в решении конкретных проблем русской действительности начала XXI столетия, а человеку другой культуры окажется полезной при решении совершенно иных задач.
Нам возразят, что педагогической системы не может быть у человека, который не является практикующим педагогом. Это верно, если говорить о педагогике в общепринятом смысле, задача которой не выходит за рамки определенной области практического или теоретического знания. И у Достоевского мы не найдем ни методик, ни учебных планов. Но когда педагогика ставит перед собой более абстрактную цель – например, развитие творческих способностей человека (а не одних внешних навыков), гармонизация разных сторон личности ребенка, – то методики и планы должны уступить место более общим закономерностям, в соответствии с которыми и проходит обучение. Ясно, что Достоевский ставит перед собой очень общую задачу, которая вследствие этого вполне может быть осуществима. Он педагог личности, а не отдельных навыков, – точно так же, как Сократ, Платон, Аристотель, Сенека и все выдающиеся философы, которых хоть сколько-нибудь заботило практическое осуществление собственных взглядов.
Если вспомнить кажущийся почти болезненным реализм отдельных деталей в романах Достоевского, где находит точное соответствие реальности всякий выбранный для действия героев двор или подъезд дома, – не случайно исследователи его творчества составили даже карту «Петербург Достоевского», – то такое стремление описывать реальный, а не выдуманный мир должно иметь продолжение и в описании душевной жизни его героев. Она тоже в большой степени должна быть проникнута реализмом. И мы знаем, что у Достоевского это действительно так. Точное описание характеров и психологических типов достигается за счет большого жизненного опыта писателя, его постоянного интереса к газетной хронике, откуда он черпал многие сюжеты, а также за счет верного понимания неких закономерностей душевной жизни, что свидетельствует не только об интуиции, но и об определенном духовном опыте. Если же этот опыт исследования души у Достоевского будет реалистичен, то и средства, которые он предлагает, вплоть до «смирись, гордый человек» – будут иметь высокую степень реализма и действенности, будут конкретными, а не общими – следовательно, речь пойдет о некоем практическом пути становления нового русского человека, на котором великий писатель постарается, в меру своих сил и духовного опыта, решить конкретные проблемы, что опять приводит нас к пониманию Достоевского как педагога.
Вдумчивое чтение Достоевского сразу порождает определенные вопросы. Действительно, для него не все герои одинаково важны. Степень внимания к тому или иному персонажу зависит не только от авторского субъективизма, к чему мы привыкли в современной литературе. Герои подразделяются на несколько устойчивых групп. Одни появляются в романе на краткое время, и сведения о них довольно поверхностны. Другие описываются как тип, с указанием на обычные для этого типа свойства характера и склонности. Третьи имеют довольно подробно описанный жизненный путь, но после определенного момента интерес к ним у писателя как бы пропадает. (Например, в конце «Идиота» мельком и как-то без особенных разъяснений указано, что Аглая Епанчина перешла в католичество, увлекшись каким-то заезжим поляком – кажется, для автора в этом характере теперь все ясно и окончательно определилось. Или Петр Верховенский, прообраз Нечаева в романе «Бесы», скрывается за границей, и автору опять-таки совсем безразлично, будет ли он пойман когда-нибудь, или погибнет от рук своих же компаньонов по Интернационалу, или кончит жизнь в мирной старости, успев написать мемуары). Наконец, еще один тип героев получает очень обстоятельную историческую характеристику из уст самого автора или других персонажей. Несколько героев превышают и этот тип и растут как бы на наших глазах. В целом такое разделение соответствует принципам романа, где история главных персонажей должна быть тщательно разработана, а второстепенных – лишь по мере необходимости. Но у Достоевского большое количество подробностей не имеет никакого значения для сюжета, но чрезвычайно важно для восстановления подлинного реализма душевной жизни его персонажей. (Например, мало что объясняет сообщение о том, что воспитатель Ставрогина, Верховенский-старший, был в детстве трогательно близок со своим воспитанником, который впоследствии стал к нему подчеркнуто холоден и безразличен, а для восстановления облика главного из «бесов», каким является Ставрогин, это чрезвычайно важно. Также, с точки зрения теории романа, совершенно излишне столь подробное описание суда над Митей во второй части «Братьев Карамазовых», и т.д.) Для нас важно в данном случае то, что герои, наиболее интересные в качестве становящейся личности, растут прямо на наших глазах, и мы имеем возможность наблюдать в подробностях этот процесс становления. Герои, чей духовный путь не устраивает почему-то писателя, но кажется ему чрезвычайно важным, получают очень подробную в деталях характеристику. И в том, и в другом случае налицо определенные закономерности, которые завершаются тоже естественным образом, хотя для теории романа неестественно – духовно растущие герои, нашедшие источник жизни в Боге, получают эту жизнь и живут ею, а избравшие иной путь – погибают.
Очевидно, душевная жизнь героев не просто исследуется писателем, но тщательно структурируется, организуется по неким еще не совсем понятным для нас принципам, но эта организация не касается самих героев, выбор решений которых не насилуется автором, – а обнаруживает лишь степень интереса и внимания Достоевского к тому или иному из своих персонажей.
Поскольку же Достоевский вовсе не делает акцент на своей педагогической системе, то она остается незамеченной или, вернее, недостаточно оцененной по сравнению с другими проблемами, которые принято считать «типичными проблемами Достоевского». Это неудивительно в отношении писателя, которого каждый привык интерпретировать по-своему. Но можно выделить несколько групп читателей, каждая из которых может получить от сочинений Федора Михайловича «несколько больше» предыдущей.
Первой, наименее подвижной и наименее способной воспринимать Достоевского, «как он есть», является группа традиционных и признанных ценителей литературы, критиков, искусствоведов, интеллектуалов разного вида и профиля, которых объединяет разве только одно – неспособность к созидательному действию, к поступку как таковому, который не был бы проникнут собственными амбициями и свободен от утомительной рефлексии, а то и просто лени. К тому же нередко эти люди за многословием в пользу патриотизма или по вопросам «вечного» характера скрывают действительное отсутствие у них патриотического или метафизического чувства. Поэтому и понять пафос Достоевского им нелегко.
Другая группа читателей еще не поставила перед собой, по разным причинам, всех тех вопросов, которые волнуют героев Достоевского, но с уважением прислушивается к его оценкам. Воспитывающее значение его творчества для них несомненно, поскольку сами они в большинстве случаев – педагоги. Но Достоевский педагогичен для них ровно настолько, насколько это относится к русской литературе (или культуре) в целом. Своеобразие педагогики Достоевского при таком подходе остается непонятым. Читателям этого типа понятна боль за молодое поколение, которая ярко и сильно прорывается повсюду у Достоевского. В соответствии с их жизненным опытом и областью деятельности, книги Достоевского могут оказаться для них полезны в практическом плане, что мы и постараемся показать далее.
Третья группа читателей ценит в Достоевском выражение того, что в двадцатом столетии французский писатель Альбер Камю назвал «философией абсурда». Им созвучны мысли Ивана Карамазова, «раннего» Раскольникова и других героев. Они заранее отвергают всяческие билеты в рай, хотя бы им никто их и не предложил. Церковными и православными эту обширную группу читателей назвать никак нельзя. Однако удивительно то, что никакое сочинение в духе действительного абсурда, описывающее бытие рода человеческого в мире, лишенном Творца (Камю, Сартр и другие), не привлекает настолько к себе, насколько это делает Достоевский. Виной тому разительное отличие в духе повествования – у атеистов оно наполнено тягостной и холодной безнадежностью, а у Достоевского даже в самих выпадах против Творца этот дух отсутствует. К тому же, с точки зрения мастерства писателя, герои Достоевского намного полнокровнее и живее, и в силу уже упомянутого нами реализма, и в силу также того обстоятельства, что у Достоевского мы нигде не встретим самодовольно выпирающего авторского «я», перед которым меркнут герои (вообще Федор Михайлович к этой писательской самовлюбленности относился с крайней неприязнью, что и выставил в облике Кармазинова в романе «Бесы»).
Читатели этой обширной группы, бунтуя против Бога и видя вокруг себя лишь раздражающую их педагогику смирения и терпения, (а также из общей неприязни ко второй группы читателей, в которой им видится лицемерие и недалекость ума) склонны думать, что этим христианство и исчерпывается. В таком виде христианство, действительно, не выступает серьезным противником – следователь Порфирий сколько угодно может понимать внешнюю сторону поступков Раскольникова, а может и принудить его прийти с повинной, но не может понять глубину его страдания. А потому число верных революции Раскольниковых все время росло, да так, что скоро и следователи перестали с ними справляться, а затем сами пошли в след своих недавних жертв. Закон же духовной жизни таков, что силе духа может равным образом противостоять не внешнее насилие, а в свою очередь духовная сила, не меньшая, но качественно иная.
Удивительно в данном случае то, что Достоевский, преодолев свои заблуждения молодости, не стал более узким, не проклял прошлое, но совершенно иначе понял его. Поэтому Достоевский понимает мысль, принимающую мир абсурда, понимает ее внутреннее страдание, в то время как читатель вне Христа не может равным образом понять самого Достоевского.
Эта разница в понимании – насколько полнокровно и охотно описывает писатель мир своих не верующих в Бога героев и насколько плоским и низменным можно увидеть верующих людей в описании писателей-атеистов, которые, кажется, и не предполагают за верой никакого другого содержания, кроме невежества и фанатического усердия – должна была бы насторожить внимательного читателя, кем бы он ни был по убеждениям. Верующий оказывается способен в главном понять атеиста, а атеист – неспособен на подобное же понимание и сострадание. И все же между героями Достоевского с ярко выраженной верой и неверующим читателем остается зазор огромного размера. Первые отталкивают вторых своей яркостью и цельностью веры, своей бескомпромиссностью в ней (Соня Мармеладова, князь Мышкин, архиерей Тихон, старец Зосима, Макар Долгорукий), наконец некоей своей чуть ли не болезненной «неотмирностью». Отсюда становится понятной задача Достоевского – показать, с одной стороны, внутреннюю сторону процесса духовного роста (и увидеть в праведнике то же страдание, только очищенное от греха и от «эго», ставшее состраданием всему живущему, любовью ко всей твари), и с другой стороны – показать с той же несомненной убедительностью на собственном же опыте познанный процесс постепенного омертвления души, лишенной Бога и постепенно теряющей любовь к людям, движущейся с утратой сострадания в бесконечную, бездонную глубину внутренней душевной муки.
Обратимся наконец и к четвертой группе читателей. Они никуда не выходили из Церкви. Их мера страдания не связана с эгоцентризмом или утратой Бога, но она происходит от глубокого и очень искреннего восприятия скорбей и бед окружающих нас людей, а также от неумения им помочь и от неверия в свои силы на поприще деятельного служения другим людям. Их вера должна окрепнуть, стать действительной духовной силой. Они должны обрести силу знания и сострадания, – первое даст им умение правильно действовать во враждебном или равнодушном ко Христу окружающем мире, а также даст им верное и глубокое понимание других людей, а второе – поможет быть сопричастным чужой беде и чужому страданию.
Неудивительно, что такая искренняя и сильная вера присуща в основном молодым людям. К ним и обращается Достоевский, их и зовет на путь служения России и Церкви. Для них – в любимых Достоевским образах Аркаши Долгорукова, Алеши и Мити Карамазовых – даны ценные и важные советы деятельного становления посреди мира, дан и некий начальный опыт укрепления веры. Этот опыт не мог быть всепоглощающим и безошибочным, поскольку задача Достоевского – быть не учителем Церкви, на что он претендовать и не может, а быть учителем молодежи, оторванной от Церкви или не находящей в ней по разным причинам возможности проявить лучшие устремления своего сердца.
Итак, мы с известной долей условности выделили четыре группы читателей Достоевского, в качестве критерия его понимания избрав при этом способность к состраданию. Очевидно, что наличие этой способности, укрепленное верой и очищенное от примесей эгоизма, выраженное в бескомпромиссном поступке и решимости творить волю Божию во что бы то ни стало, определяет степень внутренней близости к Достоевскому. Охлаждение, потеря способности сострадать – отдаляют от него. Но столь ярко выраженная вера должна быть вооружена соответствующим образом через христианское знание, которое, как увидим далее, у Достоевского тоже выражено не совсем обычным образом.
Нам кажется тратой времени исследовать, какая из задач писателя была важнейшей – апологетика или педагогика. Обе они равно необходимы и обе вполне органично дополняют друг друга. В силу направленности данных лекций, а также известности большей части апологетической проблематики Достоевского мы уделим основное внимание другой области, в которой воспитание нового русского церковного человека выдвигается на первый план. Отрицательные примеры будут нами рассматриваться также не в апологетическом, а в педагогическом контексте.
Сложность задачи, которую взял на себя великий писатель, можно будет хорошо проиллюстрировать на примере его учения о христианском знании, чему и будет посвящена следующая лекция.
