Обновления

Лекция 6. Идея и реальность

Главная > Новости > Лекция 6. Идея и реальность

В силу различных причин и обстоятельств большинство героев Достоевского приступают к решению жизненно важных вопросов не в лучшем духовном состоянии. Их “внутренний” человек подавлен и удален от источника сил – Бога. Воспитание, полученное ими, с духовной точки зрения совершенно неудовлетворительно. Живых и духовно взрослых примеров христианской веры перед ними нет. Детская, трогательная и наивная вера, как и вера матери, героев Достоевского теперь не устраивает (почему – другой вопрос). Все течение жизни в обществе, которое по наружности кажется христианским, на самом деле направляет душу вдаль от Христа. Юношеский жизненный опыт оказался способен развить лишь причину всех последующих зол – мечтательную гордость. В этом состоянии молодой человек раздумывает над вопросами жизни и смерти, хотя со стороны совершенно очевидно, что “не быть” для него значительно легче, чем “быть” – следовательно, он легко рискнет своей жизнью, а заодно и жизнью окружающих, сыграет с судьбой в орла и решку, бросит вызов каким угодно нормам и правилам. В окружающем мире ничто для него не представляет значительной ценности. Реализовать грядущий и еще смутный вызов, который уже постепенно зреет внутри, помогает герою его “идея”, которую он втайне от всех вынашивает в глубине своего сердца.

Из всех примеров “идеи”, на которую решается оказавшийся вдали от Бога человек, наиболее подробно выражены идеи Раскольникова в романе “Преступление и наказание” и Аркадия в романе “Подросток”. Так как первая общеизвестна, рассмотрим внимательно вторую.

“Моя идея, – говорит Подросток, – это стать Ротшильдом, стать так же богатым, как Ротшильд; не просто богатым, а именно как Ротшильд”. Для этого Подросток видит два средства – упорство и непрерывность, проявленные с особой страстью и силой.

“Я же слишком ясно понимаю, что, став Ротшильдом или даже только пожелав им стать…- я уже тем самым разом выхожу из общества”.

“Между тем, – продолжает герой, – может быть, и очень довольно людей почтенных, умных и воздержных, но у которых (как ни бьются они) нет ни трех, ни пяти тысяч, и которым, однако, ужасно хотелось бы иметь их. Почему это так? Ответ ясный: потому что ни один из них, несмотря на все их хотенье, все-таки не до такой степени хочет, чтобы, например, если уж никак нельзя иначе нажить, то стать даже и нищим; и не до такой степени упорен, чтобы, даже и став нищим, не растратить первых же полученных копеек на лишний кусок себе или своему семейству. Между тем при этом способе накопления, то есть при нищенстве, нужно питаться, чтобы скопить такие деньги, хлебом с солью и более ничем; по крайней мере, я так понимаю. Так, наверно, делали и вышеозначенные двое нищих (о которых Подросток читал в газетах – прим. о. С.Х.), то есть ели один хлеб, и жили чуть не под открытым небом. Сомнения нет, что намерения стать Ротшильдом у них не было: это были лишь Гарпагоны или Плюшкины в чистейшем их виде, не более; но и при сознательном наживании уже в совершенно другой форме, но с целью стать Ротшильдом, – потребуется не меньше хотения и силы воли, чем у этих двух нищих. Фатер такой силы не окажет. На свете силы многоразличны, силы воли и хотения особенно. Есть температура кипения воды и есть температура красного каления железа”.

“Идея” вырывает героя из общества. Для ее достижения требуется идти вразрез с привычными представлениями. “Тут тот же монастырь, те же подвиги схимничества”. На самом деле, конечно, у Подростка получился совсем не монастырь, но этой фразой он хочет подчеркнуть свой максимализм в достижении избранной цели. Герой должен переделать свой характер, закалить его – и он охотно идет на лишения, поскольку цель компенсирует все.

Само собой получилось, что в идею нельзя посвятить никого другого, следовательно, герой должен быть один.

“Уединение – главное: я ужасно не любил до самой последней минуты никаких сношений и ассоциаций с людьми; говоря вообще, начать “идею” я непременно положил один, это sine qua (непременное условие – лат.). Люди мне тяжелы, и я был бы неспокоен духом, а беспокойство вредило бы цели. Да и вообще до сих пор, во всю жизнь, во всех мечтах моих о том, как я буду обращаться с людьми, – у меня всегда выходило очень умно; чуть же на деле – всегда очень глупо. И признаюсь в этом с негодованием и искренно, я всегда выдавал себя сам словами и торопился, а потому и решился сократить людей. В выигрыше – независимость, спокойствие духа, ясность цели”.

Искренние порывы героя, выдающие в нем неиспорченную натуру, идут вразрез с образом жизни, мечтательно навеянном “идеей”. Вместо того чтобы исправлять внутренние недостатки, герой решает, что они неизбежны и отсюда приходит к необходимости “сократить людей”.

Цель героя не может быть духовной по уже отмеченным причинам, – духовное герой далеко отодвинул от себя. Однако не может она быть и грубо корыстной – за это ручается молодость героя и его неприязнь к злу и подлости в любом виде. Скорее всего, цель Подростка будет смешанной из “земных” и бескорыстных намерений. Так и получается – он накопитель, но с благородной целью, поскольку через власть желает достигнуть свободы и независимости. Связь власти и свободы отмечена верно, но они не взаимозаменяемы. Герой не знает об этом и в поиске свободы видит у своей идеи даже нравственную силу. Накопив богатство, герой бросил бы его обществу и в нищете стал бы в два раза богаче Ротшильда, – впрочем, это свое последнее чувство он не пытается объяснять.

Итак, суть “идеи” в общем – достижение нравственной цели земными методами и средствами, которые применяются с напряжением всех сил и потому должны привести к цели. Решимость героя идти к цели через любые жертвы составляет главную суть его “идеи”. Разумеется, в реальной жизни добрые цели все более и более отдалялись бы в сторону грязными средствами, к которым трудно не привыкнуть и не измениться по их образу и подобию. Обладай Подросток менее широким умом и менее добрым сердцем – и он действительно смог бы осуществить свои планы.

“Идея” приятно тешит самолюбие, но и не только. Она оправдывает все реальные недостатки человека тем великим будущим, которое его ожидает. Будущего, правда, еще нет, но в мечтах оно так реально и детализировано, что кажется, будто до него осталось совсем немного.

Вспоминая случай с молодой девушкой, которая по-своему ответила на мерзость, проявленную к ней Подростком и его временным другом, он пишет спустя некоторое время: “Я понять сначала не мог, как можно было так низко и позорно тогда упасть и, главное, – забыть этот случай, не стыдиться его, не раскаиваться. Только теперь я осмыслил, в чем дело: виною была “идея”. Короче, я прямо вывожу, что, имея в уме нечто неподвижное, всегдашнее, сильное, которым страшно занят, – как бы удаляешься тем самым от всего мира в пустыню, и все, что случается, проходит лишь вскользь, мимо главного. Даже впечатления принимаются неправильно. И кроме того, главное в том, что имеешь всегда отговорку. Сколько я мучил мою мать за это время, как позорно я оставлял сестру: “Э, у меня “идея”, а то все мелочи” – вот что я как бы говорил себе. Меня самого оскорбляли, и больно, – я уходил оскорбленный и потом вдруг говорил себе: “Э, я низок, а все-таки у меня “идея”, и они не знают об этом”. “Идея” утешала в позоре и ничтожестве; но и все мерзости мои тоже как бы прятались под идею; она, так сказать, все облегчала, но и все заволакивала передо мной; но такое неясное понимание случаев и вещей, конечно, может вредить даже и самой “идее”, не говоря о прочем”.

Как мы видим, “идея” оказывается своеобразным психологическим и духовным средством, временно позволяющим Подростку решить внутренние проблемы. Но средство является земным, а проблемы – духовными. Отсутствие подлинно духовного опыта мешает Подростку понять, что цель несопоставима со средствами и может быть достигнута лишь через иное, через жизнь и внешние цели “не от мира сего”.

В этом примере, как и в примере Раскольникова, а позднее Ивана Карамазова, нарисован типичный путь внутреннего движения современного молодого человека, его предпочтений в выборе средств и целей, его неясности в главных вопросах, от которых зависит и его будущее и жизнь других людей, его окружающих, а также – той безоглядности, с которой он решается как на доброе, так и на злое.

Все эти качества в той же степени свойственны и положительным героям, например Алеше Карамазову, но их отличает то, что они в жизни имеют реальный опыт переживания духовного, знают о нем и по-своему причастны к нему. Следовательно, их выбор хотя и небезошибочен, но уже совсем не столь безогляден. Земные средства вместо духовных они тоже могут выбрать, но произойдет это по другим причинам – от сильного сострадания и сильной человеческой, “душевной”, а не духовной любви, которая для них является наиболее серьезным испытанием (сразу вспоминается Алешино “Расстрелять!” в ответ на историю про изувера-генерала, рассказанную Иваном).

Мечты редко бывают о том, что действительно окажется для нас важно, большей же частью они основаны на наших недостатках и обещают нам то, что для нас вовсе не подходит. Мечта Подростка действительно не подходит ему. В другом романе “Идиот” Достоевский описывает фамильный дом купца Рогожина, подчеркивает его мрачность и тягостность для свежего постороннего взгляда, останавливается подробно на картине Гольбейна “Мертвый Христос”, которая, по-видимому, отвечала сокровенным мыслям хозяина дома и служила оправданием его неверию, и делает вывод, что для такого богатства (и тем более для еще большего) нужна большая ограниченность ума, всецелая направленность на земное, и что подобное почти невозможно для человека с образованием. Подросток недоумевает, почему Ротшильд, реальный, а не воображаемый, согласился на баронский титул, который приземляет “идею” и низводит его в ряд простых смертных – ему непонятны настоящие намерения Ротшильда, а они далеко не героические. Впрочем, дальше Достоевский не продолжает тему “идеи”, она нужна как пример неправильного, искривленного развития души, которое могло бы пойти и иным образом. Подробности здесь второстепенны.

Общение с князем Сокольским, светский образ жизни на какое-то время захватывают Подростка, и “идея” отходит на второй план. К такому развитию событий он был совсем неподготовлен, поскольку не мог заранее предвидеть этого в своих мечтах. “Идея” же, как оказалось, совсем не смогла защитить его от соблазнов света. Роскошь и внешний блеск неотразимо действуют на чувства духовно слабого человека, перед ними Подростку показались смешными и жалкими его копеечные победы. Его гордость больше не удовлетворялась сознанием собственного величия в лохмотьях, перед лицом столь откровенного и самодовольного образа жизни. Понадобилось время, чтобы ощутить внутреннюю пустоту, которой проникнуты светские отношения, их бессодержательность и бессмысленность. Возможно, что после откровенно-пренебрежительного отношения, которое проявил к нему молодой князь, Подросток вновь вернулся бы к своей “идее”, теперь уже чтобы отомстить. Но случилось иное.

Это “иное” – встреча со своим приемным отцом, Макаром Долгоруким, странное притяжение всего его облика, которое вылилось в размышления Подростка над словом “благообразие”. Другие события, в которых Подросток принимает непосредственное участие – самоубийство девушки и считавшего себя русским Крафта, наконец, сама сюжетная фабула романа, для духовного развития героев второстепенная, – держат героя в постоянном напряжении ума и сердца, из-за которого он не может вернуться к привычным представлениям. Для этого нужен своеобразный комфорт одиночества, знакомый всем мечтателям – но его-то Бог и не дает Подростку.

Встреча с отцом, пусть и приемным – всегда знаковый эпизод для Достоевского. Своя смысловая сторона есть и у того обстоятельства, что у Подростка два отца – один реальный, являющийся атеистом, а другой приемный, настоящий праведник. Это не только два пути – это две стороны души героя. С одной из них – лучшей, внутренней – он совсем незнаком. Поэтому общение с Макаром пробуждает в нем непривычные чувства и мысли, в которых он до конца пока так и не может разобраться.

С точки зрения стороннего читателя, встреча с Макаром Долгоруким и его смерть не оказали на Подростка решающего значения. Верующим человеком в полном смысле слова он не стал, если сравнивать, например, финальную часть “Подростка” и роман Виктора Гюго “Отверженные”. Не описано его покаяние, участие в церковной жизни, образ мыслей героя остается довольно смутным. Но для Достоевского “юридическое” пребывание в Церкви ничего не значит, если оно не отражается на внутреннем состоянии души героя. Подросток получает для себя важный внутренний опыт, он преобразился, и вместе с ним – его представления о людях, его намерения; пусть они еще не во всем согласны с Церковью. Налицо “внутренний”, а не “внешний” скачок. Но плоды его не останутся без влияния и на внешнего человека.

Достоевский сознает, что внешнее возвращение в Церковь, как результат духовных исканий, даст повод критикам романа свести его содержание к нескольким общим фразам (что все равно и произошло), и оттолкнет от книги вдумчивого молодого читателя, которому она предназначалась. Поэтому он наделяет героя внутренне-христианским опытом, а во внешней жизни оставляет за ним большую свободу движений. Можно увидеть здесь лишь необходимость, но нам кажется, что в этом, как и во многом другом, еще и еще проявляется уважительное отношение автора к своему герою – впрочем, как и к своему читателю.

Вспомним окончание романа “Преступление и наказание” – Раскольников воскресает к новой жизни, и это воскресение именно внутреннее, а не внешнее. Глубокая перемена, которая происходит теперь в нем, еще не нашла своего отражения в новых идеях, с которыми он теперь будет согласен, в новом образе действий, достойном нового человека. Все это будет потом, как и говорит Достоевский, обещая читателю, что это будет уже “совсем другая история”.

И в случае с Подростком, и в случае с Раскольниковым, как можно было убедиться, автор поступает схожим образом, оставляя героя на перепутье, но не беззащитным, а вооруженным опытом пробудившегося от греховного сна “внутреннего человека”. Это и есть первая педагогическая цель, достигнутая автором.

Схожесть двух героев можно проследить еще дальше. Возрождение Подростка происходит под влиянием Макара Долгорукова, возрождение Раскольникова – под влиянием Сонечки, причем оба положительных героя не противопоставляют им никаких интеллектуальных доводов, поскольку не считают себя вправе делать это. Более того, они и не догадываются о своем влиянии. Их воздействие происходит глубоко на внутреннем плане, касается сокровенного, “внутреннего” человека, и благодаря этому оно столь неодолимо. Трудно сказать, что же действует здесь в первую очередь – сострадательная любовь, на которую богаты и Макар и Сонечка, или естественная реакция “внутреннего человека” на источник света, которого он давно уже был лишен, и который теперь обрел в другом человеке, чтобы затем уже обрести и в Боге.

Является ли влияние Макара и Сони бессознательным, или парализующим волю? На начальной ступени это, по-видимому, так. Но затем герой осмысляет в себе это влияние, соотносит его с определенным кругом идей и представлений, после чего не отвергает их, хотя полностью и не принимает. Здесь он полностью свободен. Если первое движение продиктовано желанием “свежего воздуха” и совершается почти инстинктивно, то все последующие уже не необходимы, более того – связаны с определенными трудностями в отношениях с окружающими. И здесь каждый из героев по своему свободному выбору должен определить, стоит ли ему идти дальше, или достаточно уже полученного внутреннего опыта, на чем можно и остановиться.

Стоит ли добавлять, что “остановка” означает формальное преодоление разрыва с Церковью, возвращение в жизнь общества в той или иной мере, – то есть это не что иное, как компромисс. Помимо этого пути есть и еще один путь, на котором возвращения обратно недостаточно, но вместо максимальной по своей цельности и напряженности “земной” цели ставится тоже максимальная, с еще большей напряженностью, “небесная” цель. Этот путь требует особых средств для роста “внутреннего человека”, о которых мы должны будем подробно сказать в последующих лекциях.

Главная > Новости > Лекция 6. Идея и реальность