Обновления

Лекция 7. Начало жизни по законам Христа

Главная > Новости > Лекция 7. Начало жизни по законам Христа

Как мы помним, книга “Преступление и наказание” заканчивается внутренним преображением главных героев. Это касается и Раскольникова, и Сонечки. Не стоит думать, что Соня – статичный и неизменяемый персонаж, наделенный изначала какими-то определенными качествами – таких героев, тем более главных, у Достоевского просто не существует. Если Раскольников обрел внутреннее чувство жизни, оживотворяющей его сердце и всего его внутреннего человека, то и Соня обрела много, помимо любимого человека. Ее вера и любовь из инстинктивных становятся утвержденными и осмысленными. Раньше она боялась их внешнего проявления, поскольку они могли показаться (и ей самой, возможно, казались иногда) смешными и неестественными. Теперь она может любить другой любовью, сильной, ничего не боящейся. На этой замечательной ноте Федор Михайлович оставляет своих героев, добавляя при этом, что их новая, другая жизнь – это “совсем другая история”.

Странно же то, что свой новый роман после “Преступления и наказания” Достоевский посвятил совсем не этой “другой истории”, а необычному и даже, на взгляд либеральной публики, фантастическому и эксцентричному персонажу, которым явился князь Лев Николаевич Мышкин. Если рассматривать все творчество Достоевского как некую прямую линию, направленную на воспитание поколения “новой русской молодежи”, то новый роман кажется отступлением от нее. Точно таким же отступлением будут и явившиеся вслед за “Идиотом” (1868) “Бесы” (1870-71). Отчасти это верно. Но мы не имеем никаких оснований предполагать, что столь стройный план присутствовал у писателя с самого начала. И хотя тема воздействия на молодежь действительно у Достоевского доминирует, но в начале 60-х годов он предпочитает обращаться к общественному мнению в целом и воздействовать на него через почвеннические журналы “Время” и “Эпоха”. После их закрытия подобные же попытки он делает при первой возможности – такова история с его редакторством в журнале князя Мещерского “Гражданин” и последующий “Дневник писателя”. Однако Достоевский прекрасно осознает различие возможностей, которые имеет он как публицист и как писатель. Мнение, высказанное в статье, останется лишь мнением, к тому же срок жизни публицистических произведений недолговечен. В то же время роман дает огромные возможности для воссоздания деталей того или иного мировоззрения, для экспериментов с помещением героев в те или иные критические ситуации, где они проверяются на прочность, и т.д. И хотя метафизика связана у Достоевского с публицистикой до самых последних произведений, но постепенно метафизические и педагогические вопросы перемещаются преимущественно в романы, а публицистика остается для быстрой и своевременной, насколько это позволяли тогдашние условия издательской деятельности, реакции на злобу дня.

Точно так же и путь молодого человека ко Христу нащупывается Достоевским сперва интуитивно, даже без опоры на Церковь, потом все более и более с опорой на Церковь, и с большим знакомством с трудами Отцов и с постепенным внутренним вхождением в саму ткань церковной жизни эти вопросы все более и более конкретизируются, из абстрактных становятся конкретными и практическими. Вот поэтому педагогическая тема так властно проникает два последних великих романа Достоевского – “Подросток” и “Братья Карамазовы”.

Но мы должны вернуться к “Идиоту”. Логичным и естественным развитием “темы Раскольникова” будет приход его в Церковь и какая-то новая для него, необычная и загадочная жизнь по законам любви, которые, как он теперь начинает понимать, действительно властвуют над всем в мире и которые связаны для него со Христом. Однако в “Идиоте” этой темы Церкви нет. Вместо этого мы видим героя-одиночку, который “сам по себе”, без всякой поддержки (не припомню эпизодов, свидетельствовавших бы об участии князя в церковных таинствах, о хождении на службы во время пребывания в Петербурге, хотя при желании все это можно было бы дать в деталях) пытается “учить” и “проповедовать”. Правда, и делает он это особым образом.

Его “проповедь” заключается не в словах о Боге и не в чудесах, а в чем-то ином, и он сам на это несколько раз намекает.

Есть у князя Мышкина и другие странности – во-первых, он курит, что сразу резко отрывает его от церковной жизни (он не может быть с этой привычкой образцом святости или хотя бы подражания), а во-вторых, он эпилептик. Последнее делает его непохожим на всех окружающих, изначально особым, испытывающим нечто, что другие не смогут полностью почувствовать и о чем не удастся рассказать словами.

Причина для появления такого именно героя действительно существовала. И она находится в том, как относился Достоевский конца 60-х годов к окружавшей его церковной жизни.

С одной стороны, и до каторги, и после каторги Христос был его “личной верой”. Он, как и все дворяне николаевского времени, воспитывался в традициях воинской и сословной чести, по сравнению с которыми все было второстепенным, включая и обязательное для находившихся на государственной службе присутствие на богослужениях. В целом же отношение к духовенству, которое находилось на гораздо более низком сословном уровне и было окружено рядом ограничений, у дворян сложилось высокомерное и снисходительное. Священник должен был сделать свое дело, получить за него определенную мзду, сказать положенное по случаю поучение (которое выслушивалось всеми с привычным безразличием и внутренним осуждением говорившего) и в дальнейшее вмешиваться уже не имел права. На нарушения церковных правил смотрели снисходительно, оправдывая все “Богом в душе”, и напротив, последовательных сторонников православия обвиняли в фанатизме. Дворянин, вышедший из этого “безмолвного соглашения” и пожелавший в Церкви большего, оказывался для своего сословия парией, бросившим вызов всему обществу. Таких, разумеется (а в их числе были будущий святитель Игнатий Брянчанинов, настоятельница Спасо-Бородинского монастыря Мария (Тучкова) и многие другие), светское острословие не щадило.

Определенная религиозность и здесь была необходима, по крайней мере в николаевское время, но это была религия “сердца”, не требовавшая ничего на практике, погружавшая своих приверженцев в мистические грезы. Реальная Церковь со своими “народными” традициями и обрядами еще более отодвигалась вдаль с помощью такой религиозности.

Отметим, что и Гоголь, и братья Киреевские, и Аксаковы (среди нового поколения которых явились, к сожалению, и приверженцы спиритизма), чтобы оправдать свое возвращение в Церковь, должны были подчеркивать “личный” характер своего выбора и “личное” обретение Христа в Церкви. Не был исключением в этом списке и Достоевский.

И хотя Федор Михайлович в семидесятые годы прекрасно понимает, что именно в Церкви совершится примирение разных слоев русского общества, высших и низших, и что вне Церкви оно совершиться не может, в более раннюю эпоху место этой Церкви еще занимает “почва”, а православие – только часть этой “почвы”, наряду со всем другим содержанием традиционной русской жизни.

Однако есть у этой проблемы и другая сторона. Хорошо это или плохо, но реальность церковной жизни середины 19 века давала много примеров приспособленчества и угождения высшим, пренебрежения духовенства к своим обязанностям, формального требоисполнительства. Язык церковной проповеди под влиянием гомилетических учебников тяготел к вычурности и искусственности, в нем было мало простоты и одновременно силы мысли, которые так ценились в раннехристианское время. Приходившие в храм совершенно “светские” люди должны были наткнуться на нечто из ряда вон выходящее, встретить фигуру величины о. Иоанна Кронштадтского, наставника Гоголя о. Матфея Константиновского или о. Валентина Амфитеатрова, чтобы задуматься на те исконные вопросы, которые должны были представать перед ними во время всякого посещения храма. Немалую пищу для пересудов давала безусловная поддержка Церковью всех действий государственной власти. Наконец – духовенство оставалось в храмах, связанное своим кругом богослужений и устоем жизни, а реальная деятельность на пользу ближним должна была совершаться вне храмов , на городских улицах и площадях. Несмотря на отдельные вполне благожелательные отзывы о духовенстве (наряду с которыми в записках Федора Михайловича можно обнаружить и много нелицеприятного и даже такого, о чем впоследствии пожалел написавший), в целом до встречи со старцем Амвросием Оптинским у Достоевского слишком невелик опыт реальной встречи с людьми, достигшими в православии духовной высоты. Это сказалось в его творчестве. Остается только гадать, каков бы вышел облик многих его героев, имей писатель такой высокий духовный опыт с самого начала.

Итак, с одной стороны к моменту написания “Идиота” Достоевский еще плохо знает православие с его внутренней стороны и не избавился от ряда предрассудков перед Церковью, свойственных его сословию, а с другой – в окружавшей его церковной жизни он не мог опереться на примеры такой же внутренней цельности и силы, какая требовалась его героям в их борьбе “за Христа”.

В этом и главная проблема, с которой столкнулся автор “Преступления и наказания” перед началом новой работы. Ему потребовался герой с такой внутренней силой любви, который этим мог бы противостоять нигилистическому русскому обществу. В церковной жизни он не смог или не захотел, по указанным выше причинам, найти такого героя (хотя, как мы знаем, очень любил и ценил святителя Тихона Задонского – он станет прообразом для другого персонажа из более позднего романа). Значит, этот герой должен быть придуман, но придуман так, чтобы при этом быть “реальным” с той высокой степенью реальности, которая свойственна лучшим мечтам рода человеческого.

И еще одно важное требование к новому герою. Нигилист через отказ от Бога и попрание добра и зла обретает (на время, как мы помним) такую степень внутренней свободы, через которую ему не страшны никакие общественные ограничения, то есть он вполне определенно, став на этот путь, разрывает с социумом. Достоевскому нужен такой герой, который имел бы не меньшую, а еще большую степень свободы и силы. Он тем более должен быть совершенно свободен от всех социальных условностей. Иначе он не сможет делать добро в такой степени, в какой творцы зла совершают свое зло.

Это важнейший момент для понимания того пути, по которому Достоевский ведет своих читателей. Добро, которое он проповедует, должно обладать силой. Оно не должно ничего бояться. Любовь выше закона, в том числе и государственных законов. Но та же любовь наделяет героев Достоевского и высоким чувством ответственности, и огромным смирением. Только действительно что-то необычайное, например угроза чьей-то жизни, может заставить их пойти на нарушение внешних законов. Тем не менее, внутри себя они имеют совершенно другой закон, закон любви по Христу, и этот закон нередко диктует им странные, совсем непонятные для окружающих действия.

Запомним это. Внешне смиренные и подставляющие щеку обидевшему, внутренне герои Достоевского обладают высочайшей степенью свободы и огромной любовью к другим людям, с которой эта свобода обязательно связана. Если нигилисту “все позволено” в страшном, трагическом смысле этого слова, то верующему “ВСЕ ВОЗМОЖНО” в конкретном, христианском смысле этого слова – нет никаких преград и никаких ограничений, которые бы помешали ему проявить действенную любовь к тем, кто в ней действительно бы нуждался.

И это сразу предполагает конфликт с обществом, в котором будет жить такой герой. Сначала он будет принят с восторгом, но постепенно его действия, не вписываясь в образ мысли окружающих, приведут к трагическим последствиям, с точки зрения неверующего читателя. Герой может оказаться гоним, не понят, или даже погибнуть. Но несмотря на это, герой достигает своего результата – сознание видевших и знавших его людей меняется, они начинают изменяться и сами. Если до этого момента слова о любви к людям имели для них лишь абстрактное значение, то теперь они видели того, кто делал это в реальном мире, и они убедились, что это возможно. Неважно в данном случае, как именно они сами последуют его примеру – каждый из них сделает это по-своему – но быть прежними, такими, какими они были до встречи с ним, они уже не смогут.

Итак, в романе “Идиот” Достоевский будет решать проблему положительного героя. С точки зрения педагогики это очень важный вопрос. Наличие героя, которому могли бы затем подражать, двигало всей литературой XIX века. Можно вспомнить многочисленные самоубийства, навеянные “Бедной Лизой” Карамзина или же “Вертером” Гёте, подражания героям Байрона, Пушкина и Лермонтова, наконец ту волну, которую вызвал в русском обществе роман Чернышевского “Что делать” и его многочисленные эпигоны. Но это важно не только с точки зрения литературы, но и с точки зрения духовной традиции. Если есть тот, кто “достиг цели”, идя определенным путем, то значит, цель в принципе достижима и не является вымыслом. Более того, к ней ведет определенный путь, и если этот путь понят и описан, и имеются также рассказы шедшего по нему и его субъективные переживания, то задача желающих подражать герою значительно облегчается. Все это мы увидим в дальнейшем, в образе старца Зосимы из “Братьев Карамазовых”. Что же касается князя Мышкина, то прямое подражание ему заранее невозможно – он болен неизлечимой болезнью и тот, кто захочет полностью себя с ним отождествить, может тоже разве лишь заболеть.

Все это вызывает справедливое недоумение, зачем же автору понадобился столь странный положительный герой, и каково может быть его влияние на читателя. На этот вопрос мы ответим позже, когда чуть подробнее будем представлять себе тот смысл, который вкладывал Федор Михайлович в образ князя.

Первое впечатление от князя, которое появляется у читателя – его нескладность и какая-то неумелость. И само имя – “Лев Мышкин” – предполагает что-то нескладное, несопоставимое друг с другом, и поэтому одновременно смешное и трагическое. Представить князя Мышкина умело управляющим своим хозяйством, весело косящим траву наподобие толстовского Левина – просто невозможно. Если он будет вести хозяйство, его будут обманывать. Он даст первому встречному все, что тот попросит, и не потому, что будет обманут – но наверняка зная, что тот обманывает его, все же почему-то отдаст. Одним словом, в житейских вопросах за ним нужен глаз да глаз.

За этой нескладностью и внешним кажущимся неумением жить по мирским правилам “для себя” читатель может и не заметить сильного отличия князя от типичных примеров подобных людей, с которыми ему приходилось встречаться в жизни. В жизни эти люди сами сознают свою неумелость и мучаются ею. Но у князя все совсем иначе. Он с большим хладнокровием и внутренним спокойствием говорит и о своей болезни, и о невозможности иметь семью и по-видимому, совсем не считает это недостатком для себя. Вернее, это был бы недостаток, если бы князь жил обычной жизнью. Но князь собирается жить какой-то другой жизнью, и для этой другой и необычной жизни все его “неспособности” не имеют никакого значения.

Приглядевшись к фигуре князя и отметив эту его замечательную черту, мы уже легко заметим, что во всех сценах, где обычный человек бы стушевался или посчитал бы себя опозоренным, князь ведет себя легко и раскованно, совсем не обращая внимания на компрометирующие его “обстоятельства”. Такова, например, сцена появления Настасьи Филипповны в доме генерала Иволгина, когда она приняла князя Мышкина за лакея. Таков эпизод беседы князя со слугой в прихожей генерала Епанчина. Таков эпизод с пощечиной, где видна боль князя и какое-то его внутреннее потрясение, но нет никакого “оскорбленного достоинства”. Да, похоже, князь не имеет никакого представления о собственном достоинстве! Он видит в этом лишь какое-то правило, принятое у людей, и мучительное для них самих же, мешающее им любить и понимать друг друга. Князь понимает эту людскую слабость и никогда не уязвляет их в это больное место, но сам подобной болезни совершенно лишен.

Заметив и это, мы уже легко догадаемся, что и все блага материального мира, прежде всего деньги и имущество, для князя Мышкина не имеют ровным счетом никакого значения. Он не боится потерять их, хотя пока они есть, распоряжается ими в целом довольно разумно. Похоже на то, что и все материальные ценности для князя ровным счетом ничего не значат. По-видимому, они для него составляют тоже какую-то часть “правил”, принятых между людьми, вследствие чего люди потеряли взаимное уважение и любовь. И это “правило” князь соблюдает в отношении других, но сам в нем не нуждается.

Таким образом, с удивлением мы должны будем заметить, что князь начисто лишен всего того, что в христианском понимании является “страстями”, а в обычном смысле этого слова – неотъемлемой принадлежностью “мира”. Он не связан никакими социальными условностями. Все это дает ему такую высокую степень внутренней свободы и независимости, какой не имеет до Достоевского ни один из героев русской и мировой литературы.

Можно догадаться, что внутри себя князь очень религиозен, но в романе это почти никак не проявляется или, точнее сказать, религиозность князя скорее “внутренняя”, чем внешняя. Реальность Бога и горнего мира для него несомненна. Отчасти это обусловлено тем внутренним опытом, который князь, как и сам писатель, получил от своей болезни. Все это, как мы уже говорили, далеко от православного Боговидения, каким мы его знаем из творений святых. Сейчас же важно другое. Религиозный герой в мировой литературе либо остается “один”, внутри себя, со своей верой, либо должен как-то стремиться передать ее другим через проповедь. Единственную попытку описать религиозного героя, который проповедует самой жизнью, делает Виктор Гюго в начале романа “Отверженные”. Достоевским прекрасно знал творчество Гюго и особенно любил именно это произведение. Поэтому в князе Мышкине мы найдем продолжение этой счастливой находки французского писателя, которая в свое время для католичества явилась своеобразным откровением, а в православии всегда была основным требованием, предъявляемым к духовной жизни. Именно поэтому князь никого не учит словами, не проповедует и не обращает к Богу. Еще, как мы уже говорили, князь почти не проявляет внешнюю религиозность и не совершает никаких действий, наполненных духовной силы – никого не исцеляет и не совершает других знамений или чудес, с которыми обычно связано представление о близости к Богу.

Все это можно понять двояко. Либо таков замысел автора, чтобы выделить в религиозной жизни одну какую-то наиболее важную для христианства черту, о которой почему-то позабыли. Либо это действительно пример для подражания в полном смысле этого слова, чуждый внешних обрядов, с “Богом в сердце” – но тогда это совсем не православная духовность, а скорее нечто в духе популярного в 19 веке религиозного мистицизма. Достоевский старается исключить этот второй вариант понимания его героя, и отчасти именно поэтому князь болен. Кроме того, для религиозного мистицизма, индифферентного к любой религиозности, совсем было бы немыслимо то волнение, которое обуяло князя при разговоре о католичестве, и неприязнь Льва Николаевича к католичеству с этой точки зрения совсем необъяснима. Напомним, что и в конце романа, при кратком упоминании о судьбах героев, писатель вскользь пишет о поступке Аглаи, увлекшейся каким-то поляком и принявшей католичество – в тоне, в котором нет ничего сочувственного, а заметно напротив явное пренебрежение. Мы помним, что утрата “почвы” для Достоевского является тяжким преступлением, и в поступке Аглаи он осуждает этот разрыв с родным миром, с Россией – следовательно, о религиозном мистицизме в салонном духе, который всегда ставил себя выше национального и конфессионального, здесь говорить не приходится.

Остается предположить, что во всей христианской духовной жизни писатель намеренно выделил одно какое-то качество, которым наделил своего героя в такой степени, чтобы именно оно и было заметно. Нетрудно догадаться, что же это было за качество. Во всех своих произведениях, написанных по возвращении из ссылки, Достоевский обязательно ставит проблему понимания между людьми. Вершиной же понимания является любовь. Социальные условности, а еще более – человеческие страсти препятствуют пониманию и любви между людьми. И наоборот, настоящая любовь способна преодолеть все эти препятствия, чтобы объединить людей. Величайшим выражением любви является Христос.

Отсюда понятны записи в черновиках, которые делает Достоевский во время работы над романом, и которые касаются личности князя. Его герой – это “князь-Христос”. Здесь нет кощунства. Задача Достоевского, по-видимому, заключается в том, чтобы дать в романе героя, который был бы наделен силой любви к людям до такой степени, чтобы она была сравнима с любовью Христа. Это не сам Христос – отсюда и подчеркнутые недостатки князя. Это обычный человек, который, не проповедуя о Боге и не совершая чудес, обладает тем не менее такой степенью любви к людям, что способен внутренне преображать их и обращать ко Христу реальному и истинному.

Таков замысел писателя. И нетрудно понять, чем он продиктован. Достоевский видит в окружающей его жизни, которая официально именуется жизнью христианского общества, большой недостаток истинно христианских чувств, прежде всего в отношениях между людьми. Те, кто именует себя православными христианами, на деле придерживаются совершенно иного, мирского образа жизни. Все это дает богатую почву для сомневающихся в бытии Бога и всех вечных человеческих ценностей, включая и красоту, и добро, и справедливость. Отсутствие любви между христианами на практике делает сомневающимися и неверующими даже тех, кто изначально в силу своей природной доброты очень предрасположен к вере, например Ипполита или того же Раскольникова.

Интересно сопоставить здесь мнение Достоевского о России второй половины XIX века с мнением святителя Игнатия Брянчанинова, который почти в эту же эпоху упрекает современную ему церковную жизнь в том, что в ней являются только внешние черты христианства, о внутренней же истинно христианской жизни (речь шла прежде всего об “умном делании”, или творении Иисусовой молитвы) мало кто помышляет. Но если слова святителя горьки и лишены какой-либо надежды на перемену к лучшему, то у Достоевского мы не увидим такого пессимизма. Он хорошо знает, что любовь одного человека к другим творит с ними чудеса. Он знает также и то, что если кто-либо увидит человека, имеющего в себе истинную и нелицемерную любовь к другим, то он уже не сможет быть прежним, поскольку невозможное и фантастическое стало на его глазах подлинным и реальным.

Сопоставляя слова этих двух настолько непохожих друг на друга великих людей, мы должны признать правоту каждого из них. Действительно, трудно будет людям нашего времени в “искусстве святости” и его тонкостях, например, “умном делании”, стать на высоту, например, века исихастских споров. Но к “внутреннему деланию” относятся также и многие другие добродетели, например, смирение и смиренномудрие, нелицемерное послушание, рассудительность – все они также определяют внутренний облик христианина и являются его “знаком качества”, и для достижения не требуют знания обширных трактатов о духовной жизни, а лишь искреннего и повседневного следования за Христом. Кроме того, не будем забывать и о том, что с Божией помощью “все возможно верующему”. Однако не менее для нас важна правота Достоевского и его оптимизм в отношении будущего России. Любовь Христова, если люди осмелятся жить по ней, способна сотворить чудо и воскресить из мертвых не только отдельную личность, но и целый народ, если только у этого народа окажется достаточно веры в Бога и в свои силы.

“Их воскресила любовь”, – пишет Достоевский, завершая свой роман “Преступление и наказание”. И этой же силе, несомненно, посвящен его следующий роман. Князь Мышкин творит эту любовь вокруг себя и показывает людям, запутавшимся в своих страстях, иллюзиях и желаниях, совсем неожиданный для них выход – но показывает не как возможность, не как идею, а как факт уже состоявшийся, который всякий может увидеть и осмыслить по-своему. И уже потом сделать собственный выбор.

Что же такое начало жизни во Христе по Достоевскому? Как мы уже видим, это не просто формальное обращение к Церкви и к Богу, это не признание одной идеи вместо другой и не замена одного мировоззрения другим. Это некий факт реального опыта, в котором человек сам собой бы, или с помощью других людей, убедился, что в мире существует еще нечто помимо обыденных представлений и ценностей, что это жизнь, ставящая своей целью любовь, единение и возрождение людей во Христе. Тот, кто имеет этот опыт, хотя бы один раз в жизни убедился, что истинная реальность именно такова, и уже никогда не поверит тем, кто смеется над ней. Поверить скептикам и пойти за ними для такого человека означает совершить внутреннее самоубийство, отречься от самих себя и от того, что наиболее дорого и свято в жизни.

Реальное осуществление такого “начала жизни во Христе” возможно различным образом. Для Раскольникова это обретение живой любви к другому человеку. Для Сони это подтверждение ее внутренних чувств. Для Алеши Карамазова это общение со старцем Зосимой, для его друзей – общение с ним самим. Свет любви во Христе легко распространяется среди людей, от человека к человеку, и они, даже если сами не могут удержать его, свидетельствуют о нем другим.

Таким образом, выясняется неожиданный педагогический смысл образа князя Мышкина. Он – не самодостаточный герой, а действует, будучи обращен к читателю и показывая ему пример того, как сам читатель должен чувствовать и поступать, если хочет быть причастным тому свету, который так неодолимо делает князя другом многих, заставляет искать встречи с ним – как бы непонятно даже для чего – заставляет чему-то учиться от него. Вспоминая наши предыдущие лекции, где много говорилось о внутреннем человеке и его особых законах, мы понимаем, что образ князя обращен к этому самому внутреннему человеку в нас. И прочитав книгу, мы уже не можем остаться прежними. А какими нам быть дальше – это уже должны решить мы сами.

Главная > Новости > Лекция 7. Начало жизни по законам Христа