Обновления

Лекция 8. Быть или казаться

Главная > Новости > Лекция 8. Быть или казаться

Постановка вопроса о “начале духовной жизни” приводит нас к двум удивительным открытиям. Во-первых, мы с удивлением обнаружим, что понимание “православия” и “Церкви” для нас и для Достоевского будет совершенно различным. Для нас это формальная причастность к церковному организму, возможность участия в Таинствах, литургического поминовения и общения. И с точки зрения канонов это совершенно верно. Но каноны существуют не сами по себе, а для чего-то, именно – для создания наиболее благоприятных условий для духовного возрастания личности во Христе. Вне этого каноны теряют смысл, становятся мертвой буквой. То, к чему ведут каноны – вера, действующая любовью (ап. Павел) – есть предмет “православия” по Достоевскому. Он совершенно пропускает всю ту область духовной жизни, в которой живут “простые” и “грешные” христиане. Являясь православными, эти люди не могут явить силу православия. Отказываясь осуждать подобное духовное состояние, Достоевский зовет своих читателей к совершенно иному. Его герои должны жить в обществе или вне общества (в монастыре), но в любом случае совершенно без компромиссов с окружающим их “миром”, – в противном случае они теряют силу и становятся обычными слабыми людьми.

Второе же, не менее удивительное открытие для нас будет состоять в том, что для всей святоотеческой литературы, посвященной внутренней жизни, тоже не существует никакого состояния “мирских христиан”, “всегдашних грешников”, до последних дней жизни грешащих все одним и тем же и непрестанно кающихся, но не имеющих сил исправиться. Грех обязательно должен быть побежден, он нетерпим и ненавистен. Отцы учат постоянно побеждать грех, во всех обстоятельствах жизни противиться греху непрестанно и брать над ним верх. Оказывается, научиться этому – не просто монашеское занятие, а обязанность, прямой долг всех христиан. Более того, Отцы пишут в своих аскетических сочинениях прямо, что грех быстро и легко побеждается с помощью Божией и надлежащей верой. Рядом же они говорят о трудности пути ко спасению и удобопреклонности человеческого естества на грех, но это касается слабой воли и слабой веры, неискусной в духовной жизни, цепляющейся за блага мира сего. Путь за Христом, поэтому, одновременно и легок, и труден. Он легок для сильной веры и труден для веры слабой и шатающейся. Отсюда и “все возможно верующему”, и “узки врата, и немногие входят ими”. Но сейчас для нас важно понять, что то самое, привычное для нас состояние подавленности и уныния от греха, которым обуревается сегодня большинство православных христиан, вкупе с неверием в собственные силы, слабой надеждой на помощь Божию, как якобы недостойную Бога по нашим грехам (говорящие так – забывают, что Бог пришел не ради праведных, а именно ради грешных, чтобы привести их к покаянию) – это самое состояние лишь терпится Отцами Церкви, но собственно жизнь в Боге и для Бога совершенно другая, и именно эта другая жизнь подобает всем христианам. Следовательно, “православие” как Богообщение, как правильное “славление” Бога никак не может быть сведено к формальной принадлежности к Церкви (хотя с необходимостью требует ее), но должно выражаться в достойном Бога образе жизни и достойном же имени христиан внутреннем состоянии, с которым только это “правое славление” и возможно, и угодно Богу.

Итак, то, что мы считали у Достоевского крайностью или максимализмом, оказывается удивительно близко святоотеческому представлению о христианской жизни, и наоборот, наше привычное, “бытовое” и компромиссное представление о вере оказывается ложным и пагубным для тех, кто его придерживается. Все это слишком неожиданно и неприятно, чтобы просто сказав это, идти дальше. Нужно объяснить, каким образом сложилось то, что нам кажется православием, принимают или осуждают это наше “православие” отцы Церкви, а если и осуждают, то за что именно, и чего же они в таком случае хотят от нас. Разобравшись с этим, мы получим ключ к пониманию всего, что происходит с лучшими героями Достоевского в их духовных поисках.

Общеизвестно выражение св. Григория Нисского, что человек – самое хитрое животное. Действительно, по известному свойству человеческой натуры, которое кажется непреодолимым (хотя на самом деле это не так), человек неосознанно старается достигнуть цели, затратив наименьшее количество усилий. На практике в отношении духовной жизни это означает, что почти всегда на пути к Богу человек попытается создать себе наиболее комфортные условия для достижения цели. Или, иными словами, попытается совместить “служение двум господам”, Богу и страстям. Служение Богу будет проявляться в демонстративном исполнении положенных обрядов, в порицании тех, кто уклоняется от них, и т.д. Служение страстям будет совершаться большей частью тайно, хотя наложит отпечаток и на внешний вид человека, и на его образ мыслей, и на все его представление о вере и о духовной жизни. Для новоначального, переходящего от мира к Богу, такое раздвоение вполне естественно, поскольку он сознает себя еще только ступившим на порог Церкви и по совести собирается исправиться. Для тех же, кто по каким-то причинам не пожелал исправиться, и так и остался в Церкви со своими страстями и несовершенствами, потеряв веру в возможность избавления, такое положение означает продолжение рабства греху, что для сынов Царства – христиан – совсем позорно, поскольку бросает тень и на их Владыку.

Если же таких христиан по какой-то причине станет большинство, а их пастыри будут нерадивы и не покажут им должного примера, то они всерьез решат, что такое неестественное положение нормально и естественно , что ничего большего и быть не может, или же это удел святых, а то и достояние прошлых далеких времен. Суть же веры и несение креста увидят в том, чтобы соблюдать внешние обряды и правила. Поскольку же сердца таких людей отягощены разнообразными мирскими заботами и совсем мало обращаются к Богу, то даже исполнение холодной внешней формы для них тягостно, и тем тягостнее, что они мало понимают в форме внутреннего содержания – для этого нужно изучать свою собственную духовную традицию, а на изучение не остается ни времени, ни сил. Отсюда и “скука” при хождении в храм, что мы часто видим в христианских семьях и в христианских учебных заведениях, и “скука” читать духовные книги и вообще посвящать время на любое духовное дело.

Истинный же интерес сердца в подобных случаях легко увидеть, наблюдая, как загораются глаза при упоминании о предметах, действительно вожделенных – разных видах материальных приобретений, удовлетворении страстям, подробностям личной жизни других людей. Это и есть, увы, подлинное и нелицемерное “я”.

Итак, оказывается, в духовной жизни возможны два принципиально разных подхода. В одном случае верующий человек изо всех сил старается быть таким, каким ему быть должно, в другом же случае – не делает этого, довольствуясь внешней видимостью христианина. Поскольку же первый движется к цели, он рано или поздно достигает того, чего желает, а поскольку второй ограничивается имитацией движения к цели, а реальные свои силы направляет совершенно на другое (заботы мира), то в лучшем случае остается при своем начальном богатстве, но в подавляющем большинстве случаев расточает его и впадает в ту гибельную духовную нищету, которая как раз отвращает от Царства.

Можно было бы предположить, что начало духовной жизни для всех едино, а уже впоследствии, после нескольких лет пребывания внутри Церкви, человек решает, идти ему дальше, реально взяв свой крест, или же не идти. Однако это не совсем так. Уже в первое время жизни во Христе оба пути в той или иной степени проявляются в нас. Здесь закладываются важные предпосылки для дальнейшего правильного или неправильного развития. Тот, кто привыкает в это первое время к самоотвержению и нелицемерному покаянию – тем самым обеспечивает себе хорошую помощь в дальнейшем. И наоборот, небрежность и беспечность, в результате которых в жизни человека чередуются полосами время увлечения духовным и время столь же открытого безразличия к нему и увлеченности “другими господами”, создают со временем плохой навык следования своему настроению и его изменчивым прихотям, что в духовной жизни подобно добровольной сдаче города неприятелю.

Итак, “быть” означает приложение всех сил к достижению цели. “Казаться” в данном случае означает компромисс, постепенный упадок веры, уход души в мирские дела и интересы, чем бы это ни оправдывалось, или нежелание до конца бороться с какой-либо из более тонких страстей, обычно гневом и осуждением, что тоже губительно сказывается на общем течении духовной жизни, искривляет ее и делает непредсказуемой.

Вся же горечь состояния падшего человека заключается в том, что и при наиболее искреннем желании исправления и совершенства человек не может сразу стать иным и замечает в себе, при полном соблюдении внешних правил и требований, все тот же внутренне корыстный и потребительский подход к вере, в котором, как и раньше, остается желание комфорта или первенства над другими. Только тогда они были явными и выражались открыто, теперь же скрываются где-то глубоко внутри нас, но все равно они есть и, следовательно, о внутреннем перерождении говорить рано. Наша небрежность и расслабление усиливают в нас эти качества, и наоборот, легкость в доброделании, постоянный навык внутреннего внимания и самоиспытания ослабляют их и постепенно лишают жизни.

В трудные, критические моменты, когда силы человека и так напряжены вследствие каких-то постигших его обстоятельств, страсти вновь оживают в душе, опять порождают в ней неверие и отчаяние, разжигают в сердце гнев или холодную неприязнь, смущают страхом за судьбу близких. Ложная, лицемерная духовная жизнь вовсе не выдерживает таких испытаний. Те же из верующих, кто действительно стремится “быть”, преодолевают искушение через обращение к Богу, с помощью Которого в очередной раз разрешаются самые запутанные обстоятельства, находятся люди, силы и средства, изменяются окружающие нас люди. Так наряду с очередным маленьким чудом – чудом веры – происходит внутреннее укрепление души в ее стремлении следовать за Христом.

Отметим эту важную черту романов Достоевского – судьбы героев у него никогда не бывают безоблачны и безконфликтны, наоборот, они наполнены борьбой и разного рода противостояниями, нередко духовного рода, когда сходятся два совершенно разных героя и с большой внутренней убежденностью отстаивают свои взгляды. И если одни в испытании проявляют скрытые и до того момента никем не подозреваемые в них лучшие качества (Дмитрий Карамазов), то другие, изначала положительные, герои обнаруживают печальную слабость и в решительный момент становятся на сторону неправды (Катерина Ивановна на суде в романе “Братья Карамазовы”).

И в этом все дело. Добро декларативное, не имеющее твердой внутренней опоры в следовании за Христом, изменяет себе, оно непрочно и ненадежно. Такое добро не может стать основой для нового поколения русской молодежи, к которому обращается Достоевский. Оно не исцелит Россию. Должно искать всеми силами другого добра, наделенного мощью и реальной действенностью, дающего человеку действительный, а не декларативный выход из мрачного тупика, в который он попадает, перестав верить и внутренне капитулировав перед злом.

Критерием следования по пути “быть, а не казаться” Достоевский избирает постоянное соотнесение себя с путем великих святых. Его современники вспоминают, что он помнил о святых, поразивших его чем-то, как например св. Тихон Задонский, постоянно. Когда нужно было принять какое-то решение, писатель сначала спрашивал себя, как бы поступила в таком случае, например Мария Египетская – и это оказывало влияние на его поступки.

Этот пример достаточно характерен. Для “бытового” христианства пример Марии Египетской далек и неповторим. Подражание великим святым считается вообще признаком гордости, навлекает обвинения в прелести (известно, что лучший способ не впасть в прелесть – это вообще не молиться и не думать ни о чем духовном) и поэтому встречается редко. Сильная же вера, обладающая еще и трезвой рассудительностью, наоборот, ищет всего этого, как молился, например, св. Иоанн Кронштадтский у мощей преп. Сергия, и просил помощи Преподобного, чтобы иметь такую же, как у него, любовь к людям и веру. Можно вспомнить манеру чтения им ежедневных канонов в честь того или иного святого, когда всем слушающим чтение о. Иоанна становился близким и понятным подвиг святого, который в этот день вспоминался Церковью. Все это обнаруживает простую истину – верующие в то, что путь святых реален и открыт для всех, действительно шли по нему, каждый в свою меру, поверяя свой путь постоянным обращением к великим предшественникам. И эта вера приносила свои плоды.

Мы не будем сейчас подробно анализировать те причины, которые привели к появлению “казаться, а не быть” в дореволюционной церковной жизни и вообще в христианстве. Для нас важно подчеркнуть, что “быть” ведет к обретению силы во Христе, а “казаться” наоборот, обессиливает, лишает внутренней опоры или подменяет ее мнимой, мирской опорой, которая предаст в трудную минуту.

Как же с самого начала не ошибиться, не принять один путь за другой, и подлинно пожелать “быть”? Основа выбора, по мнению Достоевского, сокрыта в силе и самоотверженности чувств. Тот, кто любит или сострадает всеми силами своей души, хотя бы он и любил и сострадал только по-человечески, из человеческих, а не религиозных мотивов, – уже учится “быть” хотя бы в этом. Так, Соня в своей самоотверженной любви к тем, кого успевает любить – вполне искренна. В ней нет и тени рисовки. И князь в своей любви к окружающим его людям тоже вполне искренен. Искреннее, самоотверженное чувство ненавидит всякую ложь. Поэтому оно во многом религиозно. Для того, чтобы искренне верить в Бога и любить других людей, нужно привыкать делать это нелицемерно и самоотверженно. И если кто делает это с самого начала – тот на правильном пути.

Можно увидеть и еще нечто, что прямо препятствует продвижению по пути “казаться” и делает его вовсе бессмысленным. Это отсутствие гордости или тщеславия. Ни один человек не свободен от того или иного проявления этих страстей, но у одних они проявляются лишь временами и в малой степени, а у других являются важной частью самой их личности. В этом последнем случае личность не может обойтись без соблазна “казаться”, хотя бы только не опровергая ложное высокое мнение других о себе – а все это начало болезни. Лучшие герои Достоевского совсем свободны от гордости, но не потому, что они святы – таких, важнейших, примеров у него всего два, или три (если вспомнить еще Макара Долгорукова) – а потому что умеют сострадать и в этом глубоком чувстве к другому начисто забывают про самих себя. Как мы понимаем, это чувство доступно в той или иной мере всем людям. Следовательно, идти по пути “быть” можем все мы уже с первых дней своего пребывания в Церкви, если сразу же начнем ради сострадания и любви к другим забывать про себя.

Через это чувство людьми решается главная социальная задача. Пропасть между общественными группами, этносами, партиями появляется из-за отсутствия между людьми желания понимать друг друга и сострадать друг другу. От этого люди становятся холодными и отчужденными друг от друга, и в своих бедах научаются обвинять других, прежде всего представителей “чужих” групп, социальных или этнических. По-настоящему же виной всех бедствий является нежелание признать других своими , понять их так же, как мы понимаем себя, их правду соотнести со своей правдой и две этих правды поверить Правдой Божией, как верховным мерилом. Здесь истоки учения Достоевского о “всечеловечестве”.

По Достоевскому, мы не можем уклониться ни от беды, ни от счастья других, хотя бы нас разделяли социальные пропасти, поскольку между людьми существует невидимая родовая связь и “все за всех виноваты”. Чтобы исполнить наше предназначение, мы должны научиться разрушать эти стены и пропасти между группами людей с помощью христианской любви и сострадания.

Стены, отделяющие людей друг от друга, строит неверие, которое рождает страх к другим людям и желание пользоваться ими как средствами для достижения своих целей. Грех, овладевший людьми после падения прародителей, диктует людям ложные цели, достижение которых будто бы способно заменить главную, утраченную цель и оправдать отчуждение. Отчуждение рождает “самость”, в результате чего центром вселенной становится наше “я”, которое не желает никак соразмерять свои требования с реальностью и рано или поздно пытается ее переделать под свои запросы. Так совершается падение человека.

На первый взгляд, со “всечеловечеством” плохо согласуется вера Достоевского в великое будущее России. Но эта его вера основана на доверии Промыслу Божиему и совершенно безкорыстна в том смысле, что не ставит русских выше других народов, а просто указывает им на совершение определенной миссии, важной для всего человечества. Точно такой же взгляд у Достоевского на миссию вселенского православия в отношении всех религий. Православие исключительно не потому, что православные лучше других (мы знаем, что это бывает не обязательно так), а потому, что в нем содержится Богооткровенная истина. И пути этой истины определяют судьбы мира не по нашему желанию, а в соответствии со всемогущим Промыслом Божиим. Исполнение Божьего замысла о мире не препятствует пониманию между людьми и разрушению стен, которые они сами для себя сложили за столетия взаимного страха, следовательно, – можно быть и цельным русским, и одновременно “всечеловеком”, и понимая других, при этом хорошо сознавать судьбоносность православия.

Многочисленные критические и иронические замечания, которые вызвали эти “всечеловеческие” чаяния Достоевского, основаны на непонимании законов, по которым существует мир в реальности. В соответствии с этими законами, человек, чем более приближается к Богу и духовнее становится, тем он все более и более научается понимать других людей. Они же при этом не могут его полностью понять, поскольку истолковывают мотивы его поступков, исходя из своего понимания мира. Именно это и хотел сказать апостол Павел, различая “духовного” и “душевного” человека, и говоря о том, что “духовного” никто не может судить, кроме Бога. Подобную иерархию мы видим повсюду вокруг себя. Люди, живущие по законам плоти, руководствующиеся только примитивными пожеланиями, не могут всерьез понять тех, кто ищет смысла жизни или занимается творчеством. Творческий же человек столь же часто совершенно ложным образом истолковывает действия верующих людей, поскольку для него нереальны законы любви и самоотречения, на которых основано христианство. Творчество и осмысление жизни относятся к религии как часть к целому. Точно также и патриотизм не уничтожается “всечеловечностью” русских, но восходит к единству всех народов во Христе, где уже нет ни эллина, ни иудея.

Так вот куда Достоевский зовет своих читателей. Он призывает их к жизни по законам любви и сострадания, когда ни для кого бы не было “чужой” беды, но все беды и несчастья были бы “своими”. Через это сотрутся стены, воздвигнутые людьми с помощью страха, страстей и лжи. Россия как страна-посредник между востоком и западом наиболее способна к воспитанию будущего “всечеловека” в христианском смысле этого слова, поскольку содержит для этого все необходимые условия и большая часть пути ей уже пройдена. Новое русское поколение должно, обретши Христа, осуществить это великое дело, которое подготовлялось промыслом Божиим и их предками во многих поколениях.

Грубой ошибкой будет предположить, что перед нами очередная идея или партия, которая формируется и набирает сторонников. Это совсем не так. Партия хотя и требует от своих приверженцев преданности, но эта преданность целиком от законов мира сего и она неспособна изменить человека. Достоевский желал бы иного. Он описывает состояние, а не идею. Это состояние жизни по совершенно иным законам, чем законы мира сего. Человек, который находится в этом состоянии, обладает большой внутренней свободой, совершенно не боится внешнего принуждения и социальных условностей, свободен от страха перед другими людьми и полон любви и сострадания к ним. Теперь он самими делами своей жизни покажет им, что в мире существуют иные законы, чем те, к которым они привыкли, что есть еще что-то кроме привычных для них ценностей и что именно ради этого-то иного по большому счету только и стоит жить. Эти “новые люди” будут обладать высокой степенью любви к своему народу и своей стране, но любовь во Христе не позволит им возвышаться перед другими народами и религиями или презирать их, а напротив, побудит приложить все силы для распространения истины.

Итак, Достоевский проповедует не идею, а определенное духовное состояние и вытекающий из него, как следствие, образ жизни. Если этот образ жизни и это состояние утрачены, то идея Достоевского и его проповедь теряют всякий смысл, поскольку лишаются силы, способной преодолевать разделения и сокрушать стены страха и недоверия. Тогда эта идея будет использована, на более низком уровне, для подтверждения других идей, уже не идущих дальше средств мира сего, и тогда Достоевского берут на щит национализм, религиозный экзистенциализм и любое другое идейное течение, которому он по тем или иным параметрам подходит.

Образ жизни, к которому Достоевский призывает своих читателей, должен с самого начала получить какое-то практическое выражение. Иными словами, он должен указать какое-то направление для приложения сил всех тех, кто пожелал бы последовать за его героями. Это дело для писателя очевидно – помощь бедным и нуждающимся, сострадание и милосердие к ним. Он понимает, что помощь эта должна быть не только материальной (хотя не будем забывать, что его герои живут в России второй половины девятнадцатого века, и содержание рассказов “Мальчик у Христа на елке” или “Кроткая” взято прямо из реальной жизни). Большинство обнищавших имеют внутри себя еще более тяжкий недуг – они больны неверием и отчаянием, озлоблены и прежде всего поэтому не видят выхода и опускаются все глубже и глубже. Эти люди редко бывают религиозны, или же их религиозность совмещается со множеством пороков, и они не верят, что в силах измениться и стать другими. Помощь им можно оказать теплым, сердечным и участливым отношением, но с одним условием – это отношение должно быть уважительным, так как нужда вовсе не излечивает гордость, что мы видим на множестве примеров, – и одновременно сильным, вызывающим ответное уважение, не дающим себя обмануть. Соня Мармеладова может быть участлива к людям, окружающим ее, и даже к каторжникам, но пока она не имеет внутренней силы, чтобы изменить их, хотя уже может своей искренностью показать им, что кроме “их” злой и отчаянной правды существует и другая правда. Раскольников, наоборот, может показать им пример уважения к себе и достоинства, но без Бога все эти качества не принесут им никакой пользы. Однако соединившись и следуя путем Христовой любви, эти люди дополняют друг друга и способны возвращать к жизни тех, кто уже считает себя заживо погибшими.

Такая любовь, явленная к падшим и “бедным” людям, показывает христианина, желающего “быть”, а не “казаться”. И напротив, отсутствие этой любви не может быть заменено никакими словами.

Опыт общения с петрашевцами до каторги и затем с кружком Чернышевского и Добролюбова дал Федору Михайловичу наглядный пример того, насколько могут расходиться дела и идеи. Ведь именно эти люди в своих публицистических материалах, листовках и художественных произведениях, а также во всей своей общественной деятельности наиболее ратовали за помощь бедным и исправление недостатков. Однако на практике большей частью выходило, что даже между собой они не могли должным образом относиться друг ко другу, каждый выделял себя и принижал других. Если они таковы даже между собой, то насколько же им можно верить в том, к чему они призывают? Мы можем дополнить Достоевского, обладая огромным мемуарным материалом, который нам оставили разрушители России – и действительно, повсюду в их воспоминаниях видно презрительное отношение к тому самому народу, о благе которого они на словах радеют, высокомерие к сподвижникам и ненависть к врагам.

Присоединимся к выводу, который делает Достоевский – эти радетели народа внутри совершенно не таковы, они лгут, прикрываясь высокими словами и оправдывая этим свое тщеславие, свое неверие или же свои корыстные интересы. Те же из атеистов, кто внутри действительно сопереживает скорби людей и старается по-своему “быть” через сострадание к ним, получают у Достоевского высокую оценку, настолько высокую, что их он ставит даже выше почти всех верующих, за исключением только тех, кто на самом деле сумел “быть” во Христе. Их жизнь выделяет их из круга сотоварищей по убеждениям. Пример Христа и искренних верующих для них дорог и они отзываются о нем с уважением. По-видимому, внутри себя эти люди все-таки верят, они все-таки религиозны, но пелена, ниспадшая на их ум, мешает им признаться в этом. И именно об этой категории людей высказался один из героев Достоевского в романе “Бесы” – если бы они знали, что веруют, то веровали бы. А как они не знают, что веруют, то и не веруют.

Итак, русским мальчикам Достоевский советует внимательно приглядеться к облику тех людей, которые считаются “властителями дум”, на предмет соответствия их своим словам и идеям. Когда же окажется, что все их рассуждения о благе человечества не что иное, как пустой звук и средство для партийной пропаганды, нужно увидеть тех, кто действительно каждым шагом своей жизни пытается приносить окружающим реальное, а не иллюзорное добро. Такие люди есть, но они совсем в другом лагере. Более того, они вне противостоящих друг другу и действующих мирскими средствами лагерей, они руководствуются в своей жизни совершенно иными правилами. Только идя вместе с ними, можно реализовать свою потребность быть полезным и нужным другим людям. “Быть” с людьми можно только во Христе. И если кто во Христе, он не может уже не “быть” с людьми. Этим объясняется та настойчивость, с которой писатель обязательно посылает своих героев “в мир”, к людям – потому что если “все за всех виноваты”, то никак невозможно духовно совершенному человеку утаиться где-то в потайном месте и не видеть всего этого, и не стать соучастником в этой вселенской скорби – и не попытаться хоть немного “взять ее на себя” через сострадание и любовь.

В следующей лекции мы рассмотрим это учение Достоевского о всеобщей связи между людьми, благодаря которой “все за всех виноваты”, с точки зрения учения Церкви, и постараемся выяснить, насколько оно применимо на практике.

Главная > Новости > Лекция 8. Быть или казаться